Тексты

Тексты различного времени, разных авторов из всевозможных изданий про Петра Ончукова.

 

 Виталий Науменко

ЖИВОТНЫЕ, ЖЕНЩИНЫ И ЦВЕТЫ

Петр Ончуков – авантюрист. Одними признанный, другими категорически отвергаемый в Иркутске, он выбрал Москву, еще точнее: подмосковный Королёв – изначально промышленный город романтиков, мечтающих о космических просторах. Так и наив его работ иногда сродни желанию выйти в открытый космос и похулиганить там. Лично передать сообщение о том, что земляне – люди, конечно, мирные, но непростые.
Наивное искусство, раз уж мы о нем завели речь, далеко не всегда равно простоте. Оно может быть и замаскированной сложностью, и прикрытием несостоятельности, и желанием попасть в выгодный художественный контекст. Но может быть и совершенно искренним высказыванием.
Ончуков побывал на перепутье многих дорог. Его художественный язык близок к концептуализму, и все-таки не сбивается на него. Верх взяла игра по собственным правилам, о которых мы можем только гадать. И каждая догадка равна ее опровержению следующей же серией картин.
Ни следа академичности, присущей Иркутской школе, напитанной темными тонами и тотальной пейзажностью. Но и ни следа попыток каким-то образом ее ниспровергнуть. Скорее Ончуков огибает ее, не задевая.

Из некоторых его картин запросто можно кроить обои (например, с божьими коровками и мухоморами) – но это не элементарная попытка быть ближе к дизайну. Дизайн предполагает нейтральность, а никак не ядовитые тона и не выстраивание пространства, исходя из сугубо авторского – тем более иронического – начала. 
При этом внешний дискомфорт работ Ончукова, который он часто педалирует, изображая разных малоприятных существ, случается, даже очень уютен. Его фантазерство не отталкивает, а притягивает. Как притягивают детские рисунки, которые, переходя в подростковые, обычно теряют свое обаяние. Любой расчет так или иначе убивает непосредственность.
А здесь она в избытке – не только в сюжете, в цветовом решении, хотя и в них тоже, но больше – в банальной любви к жизни, которая – Петр это отлично знает – далеко не бытовуха или шаг от рождения до смерти. Именно она, жизнь, дает возможность видеть, придумывать, создавать силовое поле между художником и теми, к кому он обращается.

Ончуков редко пишет людей, чаще – животных. И вот это настырное очеловечивание животного мира – в нашем случае очень странного, почти сюрреалистического, ему удается чуть ли не лучше всего: не обязательно исходить из действия, если можно ухватить эмоцию.
Вот позирующие художнику лошадь, корова, бык. Серия «Тузики» –  улыбающиеся собаки, которые наоборот глядят не в условную камеру, а друг на друга. И подписи – игровые, однако полные ненаигранной сентиментальности: «Предложение совместного счастья, подкрепленное материально», «Обещание вечной жизненной поддержки», «Новоселье».

И в этом, казалось бы, нехитром приеме наше предопределенное во многом сосуществование, перенесенное на каких-то там Тузиков, неожиданно становится поэзией. Придуманная, но убедительная жизнь – когда персонажи только слегка оглядываются на своего создателя, будто бы намекая, чтобы он оставил их наедине.
У Ончукова оживают растения. И уже начинает казаться, что писать цветы – это никакая не пошлость и не открытка. Цветы могут быть предельно утрированы, декоративны, зато показаны не так, как мы привыкли. Букеты  здесь, как сгущенные Вселенные – настолько они сжаты, самодостаточны, настолько они – вещь в себе.

Неудивительно, что и женщины Ончукова стыдливы. Даже бравурно демонстрируя свою наготу. Это почти тот же прием: показать через открытость (что еще может быть более открытым и беззащитным, чем обнаженное женское тело?) не внешний вызов, а внутреннюю суть.
То есть мир этот одновременно карнавален и целомудрен. Как, скажем, в лучших фильмах Феллини. Найти эту грань и не переходить за нее – непросто. Непросто показать женщину как вечный объект искушения и в то же время оставить ее в своей, недоступной мужчинам, реальности.
Искусство тогда плохо, когда предсказуемо. Да, это спорно: а как же верность себе, своим принципам? В этом смысле Ончуков беспринципен. Но он может себе это позволить.

Меняться, даже ошибаясь, куда сложнее, чем все время стоять на одном раз и навсегда отвоеванном месте.

Текст написан специально к выставке «Разумное неразумное»


Александр Морозов искусствовед, профессор МГУ (из выступления на выставке «Человек в пространстве времени», Омск, 1996)

«Ончуков — это совершенно поразительное сочетание профессионализма и примитивизма, которые здесь дают характер того же, как бы не поддающегося описанию, толка на тему естественного восприятия естественного человека… Перед вами «Портрет художника Десяткина», в нём есть какие-то… (я ужасно не люблю, когда прибегают к сексуальным мотивам). А здесь это есть, увидено, но сделано по-человечески, с юмором. Художник касается в человеке весьма и весьма каких-то рискованных тем, но делает это со вкусом художественным и тактом.»


Антон Новиков, журнал «Искусство», №3, 2004г.

«Гады, цыплёнок и раки».

Галерея «Артгентум», Москва, 02.03—19.03. 2004

Примитивистские рисунки Петра Ончукова больше всего напоминают эскизы художника-аниматора, исследующего разные моменты движения или даже шире — поведения — персонажей своих будущих фильмов. Более того, как и в мультипликационных опусах, инсекты и гады Ончукова «очеловечены». Впрочем, объясняется это, скорее, не кинематографическими пристрастиями художника, а историей создания всей серии: Ончуков изображает представителей фауны, которые в течение долгих лет терроризировали его в мастерской. За исключением, разумеется, цыплят и раков, которых он «терроризировал» сам, компенсируя неудобства существования с комарами, мокрицами и тараканами.

Ончуков строит свои работы на обыгрывании изначального родства анимации (основная масса классических мультфильмов — про животных) и анималистики. Однако в ситуации, когда персонажи не говорят (как в мультфильме) и образ не прорабатывается детально при помощи методов гипер- и фотореализма (Ончуков не делает психологический портрет цыплёнка, обречённого стать цыплёнком табака), нарисовать «характеры» возможно только, изобразив схему движения и показав разные ракурсы. При этом и анималистика, и анимация требуют технологически чётких и правильных образов с проработанными деталями: в рисунках они создают характер, в фильмах являются главными «подвижными» частями, основой оживления.

На картинах Ончукова персонажи не вписаны в окружающую среду: для каждого просто подобран специальный фон, на котором основные движения предстают наиболее отчётливо. Ракурсы меняются для того, чтобы показать «схему работы» различных частей тела. Именно через движение автор передаёт характеры своих персонажей — воздушное трепыхание комаров, практично-целенаправленную деятельность червяков и навозных жуков.


Надежда ДЕМИНА, газета «Спутник», г.Юбилейный, №57, 29.07.2006

«Капля радости».

Так назвал свою выставку, открывшуюся в Историко­художественном музее нашего города, художник Пётр Ончуков. И ­ явно поскромничал: положительную энергетику, хорошее настроение, получаемое посетителем этой экспозиции, нужно мерить никак не каплями, а скорее уж — бочками!

Дружелюбные, порой - грустные, задумчивые, порой - задиристые, но почти без исключений — на редкость симпатичные существа, населяющие полотна Ончукова (звери, птицы, растения и лишь изредка - люди) — возвращают нас к «непривычке мерить жизнь годами», к по-детски чистому мировосприятию. «Корова Дуняша», «Завтрак Жужжи», «История любви и семейного счастья Тузика» (целая серия), «Времена года» (тоже, понятно — серия), «Розовый Слон» и «Поющие лягушки», а также многочисленные насекомые и цветы словно сошли со страниц чудесной детской книжки...

Пётр — приверженец классического примитивизма, ведущий творческую родословную от Руссо и Пиросмани, от безвестных древнерусских иконописцев и американских живописцев времён гражданской войны. Стиль этот он избрал, ещё будучи студентом Иркутского художественного училища (Ончуков родился и вырос в Иркутске). С тех пор художник сумел найти, оставаясь в границах стиля, собственное неповторимое лицо, поучаствовать во множестве выставок разного уровня, вступить в Союз художников и Союз дизайнеров России. Ныне в Иркутске, на одной из центральных улиц, существует даже созданный поклонниками творчества живописца «Музей Петра Ончукова». А сам мастер, которому наскучила «замкнутая» художественная жизнь Иркутска, перебрался в Подмосковье и уже несколько лет живёт в Королёве, где успел провести свою персональную выставку.

Художник, чьи творения так несхожи по форме, учат нас открытому и доброжелательному взгляду на мир. Возвращают подзабытую радость от самых простых вещей: оттого, что трава — зелёная, снег — белый, небо — синее. И почти каждый зритель, поддаваясь обаянию искусства, «становится, как дети» (что, согласно Библии прямой путь в Царствие небесное...). И уноси с выставки свою каплю радости, очень весомую. Приходите, порадуйтесь! Историко-художественный музей г.Юбилейного работает по адресу: ул. Тихонравова, д. 19 А, ежедневно, кроме воскресенья и понедельника, с 10.00 до 17.00. Выставка открыта до конца августа.


Елена АЛЕКСАНДРОВА, Калининградская правда 83,(17065), 3 августа 2006г.

«Ушат радости». Пётр Ончуков на фоне серии «История любви Тузика».

Стройный белый пёс рассматривает вас с холста круглыми «несобачьими» глазами. Хотя «человечьими» ­— тоже не скажешь... Это скорее — глаза «живого существа вообще», одновременно — животного и рыбы, змеи и птицы. Наверное, потому, что художник­примитивист Пётр Ончуков (чья выставка «Капля радости» открылась в историко­художественном музее г. Юбилейного) строгого различия между божьими тварями не делает. Ему одинаково интересны и важны «Корова Дуняша» и «Рыжий кот», остроухий «Тузик» и вислоухая «Жужа», «Розовый Слон» и «Мухи». Так видит мир двухлетний ребёнок, которому ещё не втолковали, что человек ­ «это важно», собака ­ «не слишком важно», а таракан или червячок — «не смей трогать эту гадость!» Он ещё не знает, что «в природе не существует» ни розовых слонов, ни павлинов с розовыми хвостами, и с удовольствием принимает их именно такими. Ребёнок, по неосведомлённости, смотрит на мир глазами Творца, только что «всех­всех­всех» создавшего и ещё не успевшего расставить сущее «по ранжиру».

Вот и на картинах Ончукова «Такса, такси, таксист и таксофон» — явления равноценные, одного порядка. Все его герои — живые, активно развивающие свои жизненные сюжетные линии, в процессе чего нередко кочуют с холста на холст. Взять хотя бы серию, которую я назвала бы «История любви и семейного счастья Тузика»: «Предчувствие скорого знакомства», «Предложение совместного счастья, подкреплённое материально», «Новоселье», «Утренняя гимнастика», «На фоне Пушкина снимается семейство», «Удачный день» и т.д. Эту серию картин, как и «Времена года» и другие, можно принять за застывшие кадры очень качественной отечественной анимации или иллюстрации к детской книжке.

Впрочем, ассоциации с искусством мультипликации вызывают и звери, изображённые на работах древнерусских живописцев, и — на полотнах великого грузинского художника Пиросмани или ­ великого француза Руссо, и ­ американских примитивистов времён войны Севера и Юга или — нашего соотечественника и почти современника Ивана Селиванова.

И пусть сколько угодно ворчат скептики: «Я, мол, не хуже смогу!» или — «Мой пятилетний сын ещё лучше наляпать может!..» Насчёт первого подобные критики не правы совершенно: примитивизм — столь же серьёзное направление в искусстве, как, скажем, экспрессионизм или классицизм. Он имеет свои законы, свою историю, своих выдающихся представителей практически на всех континентах. Взять и сходу «нарисовать так же» столь же непросто (поверьте профессионалу!), как, ни разу до того не видя инструмента, сыграть сложную вещь на фортепьяно...

А вот насчёт сына — больше похоже на правду, ведь дети талантливы все до единого. Увы, со временем попытки взрослых «из лучших побуждений» вогнать их в рамки общепринятого «божью искру» во многих гасят. Тех же, в ком вопреки всему выживает непоседливый детский «чёртик», называют «людьми творческими». (Кстати, фамилия «Ончуков», по одной из версий, происходит от слова «ончутка», то есть — забавный и проказливый запечный чертёнок).

Пётр Ончуков, член Союза художников и Союза дизайнеров России, родился и вырос в Иркутске, там же закончил художественное училище. Считает, что в его творческом становлении большую роль сыграл преподаватель этого училища художник Владимир Соколов. Пётр, участник многих иркутских, региональных, а позже — и столичных выставок, в Подмосковье перебрался, почувствовав, что перерос замкнутый мир культурной жизни Иркутска.

В Иркутске на одной из центральных улиц ныне находится открытый поклонниками его таланта музей Петра Ончукова, а сам художник вот уже несколько лет живёт в Королёве. Королёвские любители живописи успели оценить его работы на выставке, прошедшей в городском Комитете по культуре.

Экспозицию художник назвал «Капля радости». И — излишне поскромничал. Посетители выставки получают мощный положительный эмоциональный заряд, который «капельным» никак не назовёшь. Это пускай если не «море разливанное» радости, так уж точно ­ ушат! Окатит с головы до ног щедрым и ярким, ребячливо­смешливым излучением со стен ­ промоет глаза, смоет пыльный будничный налёт, и вдруг увидишь мир с забытой непосредственностью. И хотя бы на миг «станешь, как дети», а это, если верить Евангелию, — прямой путь к спасению души... Приходите, порадуйтесь! Историко­художественный музей г. Юбилейного работает по адресу: ул. Тихонравова, д. 19а ежедневно, кроме воскресенья и понедельника, с 10.00 до 17.00. Выставка “Капля радости” продлится до конца августа.


Павел Варварин (поэт Анатолий Кобенков, 1948­2006), «Зелёная лампа», Иркутск, июнь 2000

Упрямое постоянство, или из чего сделан Пётр Ончуков

I. Дело искусства отыскивать фокусы и выставлять их в очевидность… фокусы эти могут быть характеры сцен, народов, природы.

Толстой Л. Н. Полн. Собр. Соч. М., 1937, т. 47, с. 213

Рыба: в том месте, где кисть обыкновенно делает кругляшок, и, глядя на него, мы полагаем, что это рыбий глаз… в том месте на ончуковском холсте обыкновенная пивная пробочка.
Портрет: вместо белой полоски с коричневым, как бы обугленным, краем, в коей мы угадали бы куримую портретируемой Ончуковым искусствоведкой папироску… в том самом месте папироска живая, натуральная, бывшая вашей или моей, приклеенная на бээф или клейстер.
Натюрморт: холст дыряв, что мой карман, и скреплён, где — крашенным шпагатом, где — тоже крашенной — бельевой верёвкой…
Названия: «Рыбья мама», «Рождение рыбьей мамы», «Жужжа и её собачий бог»…
Живопись: приёмы для наших палестин странные, непривычные, кого­то забавляющие, кого­то не трогающие ни с какого боку.
— Дурь! — говорят одни.
— Чудо! — вскрикивают другие.
— И я бы так смог, — дуются третьи, и, если берутся за кисти и час­другой пляшут у мольберта
с распятым на нём холстом, аккуратно выписывают зрачок, со всем тщанием — папироску и, обманывая себя и надеясь обмануть нас с вами, пишут один предмет меньше другого, дабы мы подумали: даль.

II. Производство доставляет не только потребности материалу, но и материалу потребность.

Маркс К., Энгельс Ф. Об искусстве. В 2 т. М., Искусство. 1983

В детстве моём была песенка, в которой спрашивалось, из чего сделаны наши девчонки
и из чего — мы, мальчики.
Ответ давался с ходу: девочки, говорила песенка, сделаны из косичек, мальчики —  из синяков.
Я вспомнил эту песенку из­за Ончукова, который, берясь за портрет мальчика, первым делом изображает его синяк, а делая портрет девочки — её косичку.
Ни мальчика, ни девочки мы не увидим, зато их сущность — синяк и косичка — налицо.
Впрочем, синяк может быть и не написан, косичка не изображена, зато Пётр со всем своим удовольствием выпишет тот камень, о который портретируемый им мальчик набил объясняющий его сущность синяк, или — гребень, бродивший в девчачьих волосах до того, как они сплелись в косичку, олицетворяющую её сущность.
Вижу, что моя фраза корява и читать её можно хоть сзаду наперёд, не теряя смысла и не обнаруживая благозвучной гладкости. Но это я из­за Пети, вернее, из подражания ему — сложенному из сотен теорий и тысяч задумок, которые вытаскиваются им друг из дружки на манер наших матрёшек.
Подобным образом поступал Велимир Хлебников, складывавший как отдельные стихотворения, так и целые поэмы из таких строк, что читаются без потери информации и смысла справа налево и наоборот.
Кстати, у того же Велимира есть замечательное стихотворение из слов с одним корнем:
«О, рассмейтесь, смехачи! О, засмейтесь, смехачи! Что смеются смехами, что смеянствуют смеяльно. О, засмейтесь усмеяльно…» и так далее, вплоть до портрета художника Турунова кисти Ончукова…

III. Вершинин: Я люблю, люблю, люблю…
Маша (тихо смеясь): Когда вы говорите со мной так, то я почему­то смеюсь, хотя мне страшно…

Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем. В 30 т. М., 1974, т. 13, с. 143

Хлебников работал серьёзно и напряжённо — так же, как и Ончуков.
И тот, и другой так много думали и трудились, что аж заговаривались, отчего даже потели.
Мы тоже потеем, но не потому, что, в подражание им, трудимся, а потому, что хохочем.
Я, как и многие, хохочу в открытую, когда рассматриваю Петины работы его "примитивного периода": лубочная собачка Жужа, её собачья душа, витающая в вышине параллельно её собачьему телу; Рыбья мама, к пушистой чешуе которой — если бы я был рыбкой — непременно припал бы своей чешуйчатой щёчкой; рождение Рыбьей мамы, у которой нет мамы, но зато есть отец Петя, что не только создал её, как Бог — небо и землю, но ещё и— подобно чеховскому Ионычу — принял у неё роды розовато­небесного цвета, как некогда Нико Пиросманишвили принял из рук чайханщика бокал с молодой изабеллой или — Анри Руссо — блестящий руль велосипеда у одного из первых велосипедистов Франции…

 

IV. Он меня всего глубоко…

В. И. Ленин о литературе и искусстве. М., 1979, с.647 

Ончуков — это всё сразу: детство человечества и отрочество его искусства, родильное отделение европейского формализма и холодный карцер в колонии реализма имени трёх охотников Пёрова и сотни Сталиных Налбандяна; вынужденная диета в едва прогретой весенним солнышком узенькой келье раздираемого искушениями русского иконописца и, в то же время, страдающая несварением желудка залитая от края до края бургундским и прозрачным семенем лужайка Голландии имени сразу нескольких братьев Брейгелей.
Я безбожно грешу гастрономическими терминами только потому, что мастерская Ончукова столь нешуточно голодна, что даже щели её бегущего вкось пола на всякий случай круглосуточно живут
с вечно разинутыми ртами, а сам Ончуков никак не наберётся зрелищ, книг, музыки и общения — столь несдержан и даже жаден, что порой его натуральным образом рвёт.
Так случилось с ним совсем недавно — когда, будучи в Москве и имея своей целью освежить впечатления от общения с Пикассо и Кандинским, он направлялся в музей изобразительных искусств имени поэта Александра Пушкина, а попал в музей Шилова.
Хорошо, что Петин приятель, вовремя изявший его из забитой флакончиками и шпильками Шиловской шкатулки, уже ярко бледного и бессильно блюющего, дал ему в зубы девяткой «Балтики», то бы…

 

V. Если хочешь насладиться искусством, то ты должен быть художественно образованным человеком.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2­е изд. Т. 42, с. 151

В Москву Ончуков поехал на деньги, полученные за свои проданные работы.
Поехал в первую очередь затем, чтобы посетить Третьяковку.
За те годы, что её залы ремонтировались, Петя закончил школы: среднюю и художественную, училище — только художественное, выступил с выставками: в Иркутске, Саянске, Зеленогорске и Лондоне, получил мастерскую, стал членом союза художников Российской Федерации, женился, развёлся, научился пить, пришёл в православие, несколько раз навёл порядок в мастерской, прочёл Ремарка, чуть­чуть разлюбил Петрова­Водкина, несчитано раз плакал, отпускал бороду и сбривал её, отпускал усы и сбривал их, сбривал бороду и усы, отпускал усы и бороду, чем не тратясь на лезвия, сэкономил деньги, которых хватило на несколько десятков приличных кистей, один десяток холстов и на несколько ящиков пива.
Он прожил в Третьяковке пять дней, один из них целиком и полностью посвятив иконе, в результате чего решив, что из всех иконописцев для нас важнейшим является Феофан Грек.
Он открыл для себя Шишкина, коего долго путал с Шиловым, разочаровался в Крамском, которого ценил по репродукциям, изумился Коровину, которого, к стыду своему, не понимал
и очень расстроился из­за Васнецова: до чего слащав, до чего приторен!
Будучи в Третьяковке, он как бы впервые рассмотрел Репина — прежде ему казалось, что Илья Ефимович — это сплошная скучища, сейчас — такое мастерство, которому стоит поучиться всем реалистам и формалистам, вместе взятым!

VI….Красота есть идея.

Гегель. Эстетика. М., 1968, т.1 с.119

В день открытия большой ончуковской выставки в залах нашего музея на Карла Маркса, я, со всей свойственной мне глупостью, заявил: «Ончуков —  самый весёлый из иркутских живописцев.»
Сегодня, почти полностью — но не совсем — отказываясь от того своего заявления, я настаиваю на другом: Ончуков — самый конкретный из всех мыслителей наших палестин.
Для того, что бы доказать это, следует обратить внимание на то, как держится он важного для него соображения и каким образом развёртывает его.
Задумавшись над такой проблемой, как постоянство, Ончуков тыкает нас носом в то непреходящее, что сопровождает нас от начала до конца жизни, а конкретно — в цветы.
Из всех движений, которые присущи этим существам, Ончуков избирает движение танцевальное, то есть пишет цветы не сидящие на одном месте или шагающие незнамо куда, а непременно танцующие.
Если согласиться с тем, что всякий танец — это демонстрация жизни всякой души, а всякая душа — если смотреть на неё не вблизи, а издалека — состоит из двух половинок, из половинки чёрной и половинки белой, то, по сути, выходит, что всякий цветочный танец — это движение света и тьмы, или, если хотите, Добра иЗла.
Именно поэтому ончуковский кактус не просто танцует, а вершит свой преопасный «Танец на грани добра и зла», а влажный дельфиниум раскрывается в «Танце печали», а цветок, чья национальность пока ещё только устанавливается юными следопытами общества «Память», вершит свой «Танец на выброшенной совести».
Разве это не конкретная мысль, выраженная в конкретных образах и конкретных понятиях!

VII. Талантливое произведение литературы
или искусства — это национальное достояние.

Материалы XXV съезда КПСС. М., 1977, с. 80

К тому, что Ончуков конкретнее всех прочих, следует добавить: он ещё и постояннее.
Он постоянен в своих пристрастиях, поиске и заблуждении.
Он постоянен в своём уважительном отношении к тем, кто преподал первые уроки доброведения и цветоведения, чудоведения и образоведения: приладив к холсту камешек или проволочку, он тем самым выкликает из пещерной тьмы праотца всех живописцев, сведя к элементарной плоскости объёмы портретируемого приятеля, он таким образом, раскланяется с первыми иркутскими иконописцами, а заодно и с французким Руссо, и грузином Пиросмани, запастозив свой холст так, что не только глаз увязает, а нога спотыкается, он открывает ёжик своей макушки, снимая шляпу перед его величеством Ван Гогом и их преосвященством Сутиным.
Ончуков постоянен в своей памяти по отношению ко всем бедолагам планеты, некогда с чем­то
не согласным, что­то сместившим и что­то смешавшим — горизонт, объём, перспективу, понятия цвета и света, восприятие пятна и луча.
Он — чудный ученик главных чудаков лучшего из наших миров — живописного.
Впрочем, даже внешне он как бы сразу со всех картин всех художников Европы и Азии, Америки и Африки; очёчки — от Ван Гога, борода— от Сезанна, взгляд — от Рублёва, плечики — от Петрова­Водкина, морщинки — Шри Чинмоя, туман во взгляде — от Хиросигэ …ничего от Шилова и Глазунова, всё от нас с вами, от Иркутска, в котором, к его радости, сходятся буддизм и католичество, иудейство и православное христианство, молокане и прыгуны, марксисты­ленинцы и троцкисты­жириновцы.

VIII. …Матушка была бы красавицей, если бы она  не была ангелом.

Лесков Н. С. Собр. соч. в 11 т. М., 1956 —1958, т. 4, с. 9

Кстати, если бы не Галина Новикова, мы бы нашего Петра Ончукова и не имели бы: это она, замечательная и неповторимая, уговорила, тоже неповторимую и замечательную, Петину маму не делать аборта — схватила её за руку прямо на пороге абортария и поворотила
в училище, где она, собственно, и родила нашего Петю, и подняла его, а потом воспитала, разумно опираясь в своих педагогическихраздумиях то на ту же Новикову, то на Вычугжанина, то на Анциферова.
Потом с Петей возились Ширшков и Турунов, Соколов и Коренев.
Ощущая постоянство их доброты и внимания, Ончуков создал целый цикл работ, названия которых начинаются со слова «постоянство»: «Постоянство образа», «Постоянство желаний», «Постоянство пространства», «Постоянство пути».
Тех, кого я только что — абзацем или десятью абзацами выше — перечислил, в этих Петиных работах можно — при желании — рассмотреть.
Если сразу не получится, попробуйте начать издалека, по принципу песенки — «Из чего созданы девочки, из чего — мальчики»…